Абитура

После того как счастливая абитура нашла свое имя в списках зачисленных и получила гордое звание студента, было самое время подумать о земном, о том, где студент будет обретаться в Большом Городе. По каналам местной тети Сони нашлась квартира через дорогу от alma mater, где ей и отвели отдельную комнату – кабинет. Комната была длинная и узкая с даже не подростковой, а по-детски узкой кроватью с продавленной железной сеткой, и книжными полками с остатками былой букинистической роскоши.

Хоть квартира была и четырехкомнатная, жильцов там хватало. Кроме абитуры в кабинете счастливыми обладателями комнаты и матрасовладельцами была пара молодоженов – внук хозяйки Бобочка и его новоиспеченная жена Капочка. К удивлению абитуры, они не ворковали с утра до ночи, и не ходили, держась за руки, глядя друг другу в глаза, но тоже проводили медовый месяц с размахом. Теперь-уже-семейные сцены сопровождались криками, воплями, стуком разбиваемых предметов (особенно беспокоила абитуру судьба телевизора). Но ничего не поделаешь, «милые бранятся, только тешатся». Примирение было или скорым: Капочка выскакивала со свежим фингалом в ванную, и супруг утешал ее бурным, и надо сказать, громким сексом, обычно там же в ванной; или впечатляющим: молодой муж в обиде пропадал на несколько дней в каком-то таинственном гараже, где занимался «выпиливанием», как Птибурдуков, но зато появлялся с собственноручно изготовленным предметом домашней обстановки. Абитуре, хоть и не питавшей особых иллюзий по поводу прелестей брака, после всего узы Гименея представлялись кандалами. Помогала ей утвердиться в этой мысли и сама хозяйка, профессорская вдова 75-ти лет, женщина весьма колоритная. У нее была старая пекинеса Алиска. Без нее хозяйку невозможно было представить, как клоуна Карандаша без его Кляксы. Так вот, едва только у абитуры с бойфрендом дело обещало перейти к чему-то более серьезному, чем детский лепет на лужайке, дверную портьеру отодвигала рука с сигаретой (хоть двери и были закрыты, в одной половине не было стекла), а прокуренный голос вещал о необходимости заняться учебой. А пока они успевали очухаться, Алиска уже наваливала кучу посреди комнаты. С тех пор у абитуры, мягко говоря, не лежит душа к собакам.

Хозяйка учила абитуру готовить, из нее получилась ученица более прилежная, чем ее внучатая невестка Капочка. Капочка не дожаривала лук до золотистого оттенка, и из-за этого подлива не получала необходимый вкус и цвет. Капочке было наплевать, а абитуре таки хотелось научиться, ведь кормиться предстояло самой, а она не была уверена, что осилит даже банальный омлет.

А еще в лице абитуры хозяйка нашла свободные уши для долгих зимних вечеров. И уже после третьего раза юношеская память могла воспроизвести слово в слово, что у младшенького был сепсис, что старшенького свекровь била головой об пол, схватив за волосы, а сама она, убирая на могиле уже почившей свекрови, пробила изнутри бедро штырем ограды, и чуть не осталась калекой на всю жизнь. Что за свою жизнь хозяйка сделала 36 абортов, и теперь периодически обращалась к своему гинекологу на предмет замены колечка, чтобы не выпадала матка. Что однажды у них в студгородке поймали гомосексуалистов, которые работали на кафедре, да еще были комсомольскими работниками, конечно же, их посадили. Что она любила посещать студенческие футбольные матчи, потому что ей нравились молодые тренированные тела (как она говорила «для куража»). Когда-то это была сильная, деятельная женщина, любившая жить на широкую ногу. Когда муж получил служебный автомобиль, именно она выучилась водить, и всегда сама была за рулем. На день рождения она подарила мужу огромный дубовый стол (во всю длину комнаты, где теперь обреталась абитура), чтобы ему легче было управляться с ворохом бумаг и чертежей, не вмещавшихся ни на одном столе. Она готовила деликатесные обеды на сорок человек, когда муж приглашал домой весь профессорский состав на какое-нибудь торжество. На праздники, особенно на Новый Год, она устраивала настоящие семейные представления, писалась семейная стенгазета, с коллажем из фотографий, дружескими шаржами и частушками, под ее руководством играли в шарады и фанты, пели под ее аккомпанемент на фортепиано. Иногда она садилась за фортепиано, но уже подпевали ей лишь абитура да Алиска.

О молодых людях она говорила или «кавалеры» (в положительном смысле), или «кАбели» (в отрицательном). Вызывала «карэту» скорой помощи. А когда она познакомилась с будущим мужем, он предлагал ей деньги. Он был уже аспирантом, она первокурсницей в консерватории, а дело было в Ленинграде, незадолго до войны. Она потеряла первую стипендию, и не знала, что делать, как быть, как выжить, до родного Гомеля далеко. Вот она ехала в трамвае и плакала, а он предложил ей денег, а потом руку и сердце. Всю жизнь они обращались друг у другу трогательно – мой «Ма» и моя «Де».

Чаще всего было неуютно в огромной полупустой квартире, которая, как и хозяйка, помнила лучшие времена. Пытаясь поудобнее устроиться на своей узкой кровати, абитура представляла, как когда-то эта квартира жила, была наполнена еще не успевшими перекочевать в Израиль «несметными богатствами», как из-под двери гостиной пробивался яркий свет, слышны были громкие голоса, смех детей, обрывки музыки. Нетрудно было вообразить, как разыгравшиеся внуки, не эти, а те, уехавшие в Израиль, заигравшись, разбили злополучное стекло в двери. Но больше всего будоражила воображение люстра в виде ангела… И уже сонной абитуре мерещилась хозяйка с шарфом, как у Айседоры Дункан, гоняющаяся на автомобиле со старомодным клаксоном за футболистами…

Продолжение следует

Еще

Е.Б.